<< пред. <<
Настоящий подвижник, Иванов работал стоически, напряженно. Писал: "...Предметы, меня окружающие, все как будто одни и те же; страсти людей, их радости, их горе,.чих забота, их поступки хотя и наблюдаются, но это записывается карандашом в фигурах и служит запасным магазином..." Изображал природу "портретным способом" - душу ее стремился постичь. Писал не просто пейзаж, не просто дерево или его ветвь, а часть мироздания. И себя видел частью этого мироздания, не проводил границы между собой и природой. Писал каждую травинку, каждый листок живыми. Он и ощущал их живыми. "Дерево в тени", "Ветка", "Дерево в парке", "Вода и камни"... - словно прекрасные существа, а потому в красках у Александра Иванова есть та материальная призрачность, которая возникает при единении света, воздуха и движения. Он вглядывался в природу до боли в глазах, и глаза болели, да так, что вынужден был прекращать на время работу.
Но постоянно трудилась его душа. Он говорил: "Мы живем в эпоху приготовления для человечества лучшей жизни... Мы должны быть добры и достойны этого трудного переходного времени". Раздумывал: разум включает в себя логику и эмоцию, они должны сочетаться на равных, иначе возможна ошибка разума, что может привести и к подлости, и к предательству.
Умел сражаться с "околичностями". Умел жить в одиночестве...
Одиночество его не тяготило, потому что он родился философом. Увлекался классическим идеализмом Фихте и Шеллинга с их трактовкой искусства как высшей формы постижения мира. Ему близки были эстетические идеи декабристов, свойствен глубокий демократизм, сочувствие к человеку-труженику. В первые годы пребывания в Риме Иванов встретился с молодым "любомудром" Рожалиным - рано умершим русским философом, который познакомил его с сочинениями Б. Спинозы и И. Канта. Позже, когда Рожалин покинул Рим, на какое-то время духовным отцом Иванова стал немецкий живописец Овербек - основатель братства назарейцев, обращавшихся к наследию мастеров средневекового искусства и подражавших произведениям раннего немецкого и итальянского Возрождения. Художник ценил общение с Гоголем (кстати, Гоголь не раз обращался в Императорскую академию художеств с просьбой продлить пребывание Иванова в Италии). Под конец жизни он искал встреч с итальянским революционером Мадзини, ездил в Лондон к Герцену... Иванов постоянно находился в творческом поиске, обращаясь к историческим событиям и библейским историям.
Он остановился на явлении Христа народу, явлении Мессии, то есть избавителя.
"Милый предмет мой, - писал художник, - станет выше изображения пожара и язвы". Читая эти строки, ясно понимаешь, что Иванов полемизировал с Карлом Брюлловым, с его "Последним днем Помпеи". У Брюллова - катастрофа, распад, конец. У Иванова - начало. Начало новой, еще многим неясной жизни, которая - выше распада, выше гибели, выше смерти...
Иванов не собирался добиваться выразительности сильными ракурсами, патетическими жестами, возбужденной мимикой, открытым цветом, контрастами светотени. Он выбрал более трудный путь, хотел выразить мысль в действиях и психологии людей, не прибегая к нарочитым эффектам.
Если рассматривать эскизы к "Явлению" в хронологической последовательности, можно проследить, как развивалась мысль художника. Поначалу фигура Христа словно из земли вырастала прямо среди толпы. В следующих эскизах эта фигура начинает отдаляться от людей, и перед зрителями постепенно разворачивается пространство. Наконец, в картине мы видим небольшую фигуру Христа, появившегося на холме, где все наполнено величавой и безмятежной тишиной - нежная голубизна неба, протяженные линии горной гряды, город-мираж в зеленеющей долине. Фигура Христа соотнесена с величественной пейзажной панорамой. Именно поэтому, наименьшая по масштабу, она становится в картине самой значительной.
Иванов называл этюды к своей будущей картине "конченными этюдами", "...в них, - говорил он, - заключено лучшее время моей жизни". Почему? Ведь в первых набросках немало наивной прямолинейности и подчеркнутой театральности. А когда сравниваешь эскизы "Явления" с самим монументальным полотном, поражает и различие композиции, и существенная разница в подборе тоновых соотношений, и общая режиссура сцены, поражает контраст между тем единством внешнего пластического и внутреннего духовного, которое есть в картине. Так, предчувствуя явление Мессии, люди, изображенные на одном из первых эскизов, протягивали к Христу руки, потрясали ими, из уст их вырывался один общий вопль мольбы. Их позы и движения были еще подчеркнуто театральны, однообразны. Или еще пример: фигура выходящего из воды мальчика. В первых этюдах живописец только пытается определить отношение мальчика к Мессии и его появлению. Изображает то целиком всю фигуру, то верхнюю часть туловища, то одну голову. Он ищет. И наконец находит - в принятии Мессии ивановским мальчиком есть та доверчивость, тот внутренний порыв, какого не найдешь в других героях.
Это умение выразить вовне внутреннее состояние человека свидетельствует о том, что Иванов не просто преодолел академизм, но проложил в современной ему живописи собственную дорогу, на которой не оказалось места для самых любимых и узаконенных академизмом приемов.
Так почему же так дороги были художнику его "конченные этюды"?
Потому, конечно, что творческая натура счастлива поиском, процессом не меньше, а иногда и больше, чем результатом.
Среди этюдов Александра Иванова немало совершенных. Оливковая ветка, к примеру. Художник изображает сам воздух, окутывающий ее, пишет свет, пробивающийся сквозь листву... Обо всем этом сказал И. Н. Крамской: "Историческая заслуга Иванова та, что он сделал для всех нас, русских художников, огромную просеку в непроходимых до того дебрях и именно в том направлении, в котором нужна была большая столбовая дорога. Он открыл новые горизонты".
<< пред. <<